Кода. История одного лица (Че)

КОДА · ИСТОРИЯ ЧЕ ГЕВАРЫ

Восемь рук {#восемь-рук .chapter-title}

Эрнесто-астматик, врач-лепролог, Корда, Фитцпатрик, рынок маек, водка-суд, Пелевин, Майк-противополюс --- вся история под одной обложкой.

✦

«Восемь рук»: схема обрезки Корда → плакат → трафарет → майка.\
Готовится Фридой. Текущий вариант отвергнут.

1. Дата, которой не было

У одного человека дату рождения подправили раньше, чем он научился дышать ровно.

В метрике записано: 14 июня 1928 года, город Росарио. Но есть другая версия, и держится она на словах людей, знавших семью: на самом деле он родился месяцем раньше, в мае, а число сдвинули, чтобы скрыть простую человеческую арифметику --- мать была беременна до венчания, и месяц разницы спасал репутацию. Доказать это сегодня нельзя, и спорить о точном дне бессмысленно. Важнее другое: возможно, он и сам не знал, когда родился. Всю жизнь праздновал чужую дату --- ту, что вписала за него чужая рука.

Звали его Эрнесто. Фамилия --- Гевара. Прозвище, под которым его узнал весь мир, он получит позже, в Гватемале: «че» --- аргентинское словечко-обращение, что-то вроде «эй, приятель». Но прежде чем стать тем, чьё лицо знает каждый, не зная ничего о человеке, он был кем-то совсем другим. И вот этого, первого, мы и попробуем вытащить из-под позднейших слоёв --- пока есть что вытаскивать.

2. Не автомат, а ингалятор

Эрнесто был астматиком с раннего детства. Приступы были такими, что в семье его звали Тете и берегли; из-за лёгких его потом не возьмут в армию --- годность к строю отменялась одним хрипом в груди. Человека, чьё лицо станет всемирным знаком вооружённой борьбы, военная медкомиссия забраковала по здоровью. В солдаты он не годился. Воевать его не звали.

В медицину его привела как раз болезнь. Он с детства учился справляться с собственными приступами --- а кто справляется с бедой в своём теле, тот рано или поздно задумывается о беде в чужом. Он поступил на медицинский в Буэнос-Айресе, и его потянуло к самому беспросветному, что было тогда в медицине, --- к проказе.

Не автомат привёл этого человека в дело. Ингалятор привёл. И первым его движением к людям было не «убить», а «вылечить».

Эта глава не собирается решать, был ли Че Гевара героем или палачом. Позже в его жизни будет оружие, будет кровь, будут трибуналы --- и это не стёрто и не оправдано. Но всё это будет потом. Нас занимает не приговор. Нас занимает первый Эрнесто --- тот, кого позже заслонят, --- и механизм, которым его заслонили.

3. Врач, который лечил общество

В 1952 году два молодых аргентинца сели на разбитый мотоцикл «Нортон» --- они звали его «Подероса», «Могучая», с долей иронии, потому что могучая разваливалась под ними всю дорогу --- и поехали через континент. Эрнесто был студентом-медиком, его спутник Альберто Гранадо --- биохимиком постарше. Ехали не «делать революцию» --- это придумают задним числом. Ехали смотреть и, по дороге, изучать проказу: Гранадо работал с прокажёнными, Эрнесто хотел увидеть болезнь вблизи.

И увидел больше, чем болезнь. Он увидел, что хворь не распределена в мире поровну и случайно --- она липнет к нищете, к бесправию, к согнанным с земли. Что больной ребёнок и пустой кошелёк его отца --- звенья одной цепи.

В Лиме Эрнесто познакомился с врачом по имени Уго Песке. Лепролог, специалист по проказе, и при этом марксист. Песке смолоду работал в нищих перуанских Андах и там пришёл к выводу, который определит и Эрнесто: болезнь нельзя лечить отдельно от общества, которое эту болезнь плодит.

А потом был лепрозорий Сан-Пабло, в перуанской сельве, на берегу Амазонки --- колония на шесть сотен прокажённых. И в ночь своего дня рождения --- той самой даты, настоящей или подделанной, --- Эрнесто сделал то, что потом перескажут сто раз и сделают из этого житийную сцену. Он переплыл реку. От берега здоровых, где для него накрыли праздничный стол, к берегу больных --- чтобы провести ночь праздника не отдельно от них, а с ними.

К тому времени проказа уже умела лечиться, и большой опасности заразиться, переплыв реку, скорее всего, не было. Это не подвиг самопожертвования. Это жест. Жест человека, который не хотел праздновать по одну сторону воды, пока другие заперты по другую.

Позже, уже на Кубе, он соберёт эти разрозненные догадки в короткую и ясную позицию. Он назовёт её революционной медициной и произнесёт об этом речь --- летом 1960 года, перед вчерашними ополченцами, которым предстояло стать врачами. В той же речи он обронит фразу, которая стоит того, чтобы привести её дословно: жизнь одного человека стоит в миллион раз больше, чем всё имущество богатейшего человека на земле. Лечить надо не только тело. Лечить надо и порядок вещей, который тело калечит.

Цель, с которой он начинал: всеобщее, бесплатное, ничьей оградой не перегороженное благо. Лечение по нужде, а не по кошельку. Через несколько страниц эту цель сотрут начисто --- и сделают это руки, которым он сам, по доброй воле, отдаст своё лицо.

4. Первая рука: фотограф, который дарил

5 марта 1960 года в Гаване хоронили погибших --- взорвалось судно с боеприпасами, «Ла Кубр», и город вышел проститься. На трибуне среди прочих стоял Эрнесто, теперь уже команданте Че. Внизу, в толпе, стоял фотограф по имени Альберто Корда --- в прошлом модный, снимавший красавиц для журналов, а теперь снимавший Революцию. Он вскинул «Лейку», поймал лицо на трибуне --- на пару секунд, на два кадра --- и опустил камеру.

Сам Корда потом скажет о своём снимке без всякого пафоса: это не результат знания или техники --- чистая случайность, чистая удача. На плёнке Че смотрит куда-то поверх толпы, и в лице --- то соединение скорби и ярости, которое потом назовут «героическим». Снимок назовут «Героический партизан», и он станет самой растиражированной фотографией в истории человечества.

Но прежде чем стать иконой, кадр прошёл через первую пару рук --- руки самого Корды. И вот первое, что эти руки сделали. На исходном негативе Че был не один. Рядом стоял ещё человек, а с краю в кадр лезла ветка пальмы. Корда обрезал и то и другое. Оставил лицо. Это нормальная работа фотографа --- кадрировать, убирать лишнее; никто его не упрекнёт. Но запомним самый жест: чтобы из человека получилась икона, с него для начала срезали окружение. Убрали соседа. Убрали дерево. Оставили лицо на пустом фоне --- лицо, которое теперь можно поставить куда угодно, потому что оно больше ни к чему конкретному не привязано.

Икона начинается с обрезки. Сперва вынимают человека из его минуты --- и только потом минута начинает кочевать по миру отдельно от него.

А дальше Корда сделал нечто, что в нашей истории про чужие руки звучит почти невероятно. Он отказался от денег. Куба тех лет не признавала международного копирайта, и формально Корда всё равно не смог бы собирать отчисления. Но он сознательно не брал платы за свой снимок и раздавал его свободно, потому что рассуждал так: чем шире разойдётся лицо Че, тем шире разойдутся его идеи. Он подарил кадр миру. Бесплатно, по убеждению.

Автор сам, по доброй воле, открыл дверь и сказал: берите. Ровно тот жест, что и у Эрнесто-врача, отдававшего своё умение даром. Дверь открыта. Берите.

5. Вторая и третья руки: издатель и художник

Семь лет фотография Корды пролежала почти без дела. Лицо ждало своего часа, и час пробил в октябре 1967-го, когда Че убили в боливийской деревушке. Мёртвый, он стал нужен миру куда больше, чем живой.

Снимок к тому времени уже уехал в Европу. Корда подарил отпечаток --- снова подарил, не продал --- итальянскому издателю Джанджакомо Фельтринелли. И когда Че погиб, Фельтринелли отпечатал лицо плакатами и пустил по Европе, по которой как раз катилась волна студенческого бунта. Лицо пришлось ко двору: молодёжи нужен был символ, и вот он, готовый, уже обрезанный до чистого лица, которое можно нести на любой демонстрации, под любым лозунгом.

Почти одновременно за лицо взялась третья рука. Ирландский художник Джим Фицпатрик увидел снимок и сделал то, что окончательно превратило фотографию в знак. Он перевёл лицо в плакатную графику: два цвета, чёрный и красный, резкий контур, звезда на берете. Из фотографии человека получился трафарет. А трафарет --- это уже не портрет, это штамп, который можно оттиснуть на чём угодно.

И вот тут --- самое важное и самое горькое во всей цепочке. Фицпатрик, как и Корда, сознательно не брал за свою работу денег. Он хотел, чтобы образ расходился свободно, и сам отпускал его в мир без платы и без оков. Получается цепочка из трёх человек --- фотограф, издатель, художник, --- и каждый по доброй воле отказался владеть лицом Че. Каждый подарил. Каждый открыл дверь.

Три открытые двери подряд. Три дарителя. И ни один из этих даров не спас того, что было дальше.

6. Последняя рука: рынок

Потому что за тремя дарителями стояли те, кто никогда ничего не дарит.

Свободно гуляющий трафарет, не защищённый ничьим именем и ничьим копирайтом, оказался идеальным товаром. Его не надо было покупать у автора --- автор сам всех отпустил. Его можно было печатать на чём угодно, и его принялись печатать на всём: на майках, на кружках, на зажигалках, на чехлах, на шапках. Лицо человека, который начинал с того, что лечил прокажённых даром, стало этикеткой. Знаком «бунтарства» вообще, без содержания, --- модным заявлением, а не призывом. Можно было надеть Че на грудь, не зная о нём ничего, кроме того, что это «про свободу» и «круто».

Корда, доживший до этого, успел возмутиться один раз --- и показательно. В 2000 году водочный бренд пустил лицо Че в рекламу алкоголя. Вот тут старый фотограф, который тридцать лет раздавал свой снимок даром, пошёл в суд. Не за деньгами --- за смыслом. Возражение его было простым и человеческим: продавать водкой образ Че --- оскорбление его памяти; сам он не пил. Суд он выиграл. И полученные деньги --- около пятидесяти тысяч --- отдал на детскую медицину Кубы.

Остановитесь на секунду и сведите концы. Самый антикапиталистический образ XX века впервые принёс автору деньги только тогда, когда им попыталась торговать водка. А деньги эти ушли --- на бесплатное лечение детей. Круг замкнулся ровно там, где Эрнесто его начинал: на медицине для тех, у кого нет денег на медицину. Будто сквозь все чужие руки, сквозь обрезку, тираж, трафарет и мерч, пробилась обратно одна-единственная верная нота --- и зазвучала там, где её меньше всего ждали.

Но это исключение, а не правило. Правило --- майка. Правило --- этикетка. Чужими руками у Че отняли не лицо, лицо как раз размножили в миллиардах копий. Отняли смысл. Размножили оболочку и стёрли начинку.

7. Дух, читающий лекцию по рекламе

В романе Виктора Пелевина «Generation „П"», вышедшем в самом конце 1990-х, герой --- копирайтер, сочиняющий рекламу, --- находит монету с профилем Че и на спиритическом сеансе вызывает его дух. И дух Че Гевары диктует ему не про революцию, не про справедливость, не про лепрозории. Он диктует трактат о рекламе. О том, как устроено общество потребления, как телезритель превращается в придаток экрана, как продаётся всё, включая протест против продажности.

Жест Пелевина точен до жути. Он взял символ бунта против общества потребления и заставил этот символ --- голосом с того света --- объяснять, как работает само общество потребления. Дух врача, лечившего даром, надиктовывает теорию того, как впаривать. Образ оторвался от человека настолько, что заговорил языком тех, против кого человек воевал всю жизнь.

Стёрли врача. Стёрли астматика, которого не взяли в солдаты. Стёрли того, кто переплыл реку, чтобы больные не были одни в праздник. Стёрли цель --- неогороженное благо. И как только мы возвращаем эту начинку на место, майка с лицом начинает выглядеть иначе. Не как кощунство даже. Как недоразумение размером с планету.

8. Другой полюс: тот, кого не подхватили

А теперь --- человек, у которого всё вышло наоборот. И живёт он не в Латинской Америке, а гораздо ближе --- в Ленинграде 1980-х.

Звали его Михаил Науменко, а знали как Майка. Он собрал группу «Зоопарк» и был одним из первых, кто запел классический рок-н-ролл по-русски --- не переводя дословно, а пересаживая чужую форму на родную почву так, что она прорастала своим. Но начинал он не музыкантом. Начинал он переводчиком.

Майк знал английский, читал западные музыкальные журналы, переводил книги о зарубежных рокерах, переводил фантастику. Его первое ремесло было --- переносить чужое через языковой забор. Брать то, что заперто по ту сторону --- недоступное, непонятное большинству, --- и доставлять сюда, своим. Ровно та же работа, что у Эрнесто-врача, только врач доставлял здоровье, а Майк доставлял рок-н-ролл.

Лицо Че масс-культура подхватила и оторвала от человека --- раздула в товар. Майка масс-культура не подхватила. Он не стал всесоюзным кумиром; широкая публика узнала его поздно и вполуха, уже после смерти. Он спивался, тяжело жил и умер рано, тридцати шести лет. Икону из него не сделали.

Казалось бы, проиграл. А выходит --- нет. Потому что то, что не подхватила масс-культура, не подхватил и рынок: смысл Майка не украли, не стёрли, не размножили на майках без начинки. Его не присвоили --- просто не заметили. И знаете, кто заметил? Свои. Те, кого он научил. Среди серьёзных русских музыкантов мало найдётся таких, чьи песни перепевают так часто, как песни Майка; он остался кумиром не толпы, а цеха.

Че раздуло в оболочку без человека. Майка оставило человеком без оболочки. Один растиражирован до потери смысла; у другого смысл цел, да лежит за забором --- за забором невнимания, неизвестности, ранней смерти.

Настоящим в итоге остался обойдённый.

9. Зачем мы это делаем

Эта книга --- про руки, через которые вещь доходит до нас. Через переписчика, цензора, издателя, торговца, критика, куратора, через экран и алгоритм. Все они стоят между тем, кто сделал, и тем, кто увидел. И мы выбрали начать с двух лиц --- раздутого и обойдённого, --- потому что вместе они показывают обе беды разом. Можно отнять у человека смысл, размножив его оболочку. И можно отнять у человека внимание, не пропустив его оболочку вовсе. В первом случае нас оглушают копией. Во втором --- обкрадывают тишиной.

И там и там работа простая и всегда одна и та же: вернуться к истоку. Найти настоящего Эрнесто под майкой и настоящего Майка под забвением. Счистить поздние слои --- не для того, чтобы кого-то поймать на подделке, это другая книга и другой азарт. А чтобы просто увидеть, что было под слоями, пока его не закрасили чужие руки.

Мы ведь так и начинали эту книгу --- с листа, под которым особый свет высветил спрятанный текст. С молитвенника, под молитвами которого едва дышал стёртый Архимед. Прошли через все руки --- и пришли к тому же листу, только теперь снизу не чертёж, а лицо. Майка вместо молитвенника, товар вместо молитвы, а механизм тот же самый: верхний слой, сегодняшний и громкий, лёг поверх нижнего и почти его погасил. Палимпсест не остался в X веке. Мы носим его на груди.

Дату его рождения подделали до того, как он сделал первый вдох. Лицо его обрезали, размножили и продали после того, как он сделал последний. Между этими двумя подлогами уместился человек, который хотел всего лишь лечить --- и лечить всех, не спрашивая кошелька. Мы не вправе вернуть ему дату. Мы не в силах содрать его лицо со всех маек мира. Но одно мы можем: сказать вслух, что было под лицом. И этого иногда довольно, чтобы оболочка снова стала человеком.

А кто и по какому праву стоит между сделанным и нами --- и что будет, когда вместо человека там встанет машина, у которой не спросишь, почему она пропустила одно и не пропустила другое, --- об этом дальше. Дорога только начинается.