IV. Редактор

ГЛАВА IV

Редактор {#редактор .chapter-title}

1. Рука внутри текста

До сих пор все наши посредники работали снаружи. Переписчик решал, что копировать, цензор --- что запретить, издатель --- что напечатать. Они распоряжались судьбой готовой вещи: пропустить, задержать, размножить. Но самой вещи не касались --- текст оставался таким, каким вышел из-под пера автора.

А теперь появляется тот, кто запускает руку внутрь. Кто меняет не судьбу книги, а саму книгу --- вычёркивает абзацы, переставляет главы, выбрасывает героев, иногда подсказывает, о чём вообще писать. Он невидим: на обложке его имени нет, читатель и не подозревает, что держит в руках работу двух человек. Зовут его редактор. И это самый близкий к создателю посредник из всех --- он сидит не у ворот и не в зале, а прямо за плечом пишущего.

Про эту руку и глава. Про то, как она спасает книги. И про то, как, спасая, она же отнимает у автора право называться единственным автором.

2. Человек, который сделал ремесло

Был американец по имени Максуэлл Перкинс --- для всех Макс, редактор почтенного издательства Скрибнера. До него редактор был фигурой скучной и механической: принять рукопись, вычитать опечатки, подготовить к печати. Перкинс превратил эту канцелярскую должность в нечто иное --- в скрытое соавторство.

Он находил таланты, которых не видели другие. В 1918 году прочёл рукопись первого романа молодого Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, которую уже отвергли другие, --- настоял, продавил, и через два года книга вышла и прославилась. Он же уговорил консервативный дом Скрибнера издать Эрнеста Хемингуэя. Через его руки прошли лучшие американские писатели той эпохи --- столько, что к его смерти ему было посвящено шестьдесят восемь книг, больше, чем любому редактору в истории. Сохранилась его собственная заповедь ремесла: редактор ничего не прибавляет к книге, в лучшем случае он прислуга при авторе, и пусть не мнит о себе лишнего. Он искренне считал, что имя должно принадлежать писателю, а редактор обязан остаться невидимым.

3. Тысяча страниц, которые надо спасти

Самая знаменитая и самая болезненная его работа --- с писателем по имени Томас Вулф.

Вулф писал как прорвавшаяся плотина. Рассказывали, что он сочинял стоя, приспособив верх холодильника под конторку, и бросал исписанные страницы в деревянный ящик, не перечитывая; а после трое крепких мужчин волокли набитый ящик к Перкинсу. Рукописи приходили чудовищные --- без берегов, без формы, без конца. Первый роман явился горой в тысячу с лишним страниц, уже отвергнутой несколькими издателями. Перкинс месяцами резал и перестраивал; в итоге он убедил Вулфа выкинуть девяносто тысяч слов --- и из бесформенной громады проступила книга, вышедшая в 1929 году. Со вторым романом было ещё тяжелее: два года борьбы, Вулф слал всё новые и новые страницы, а Перкинс держал оборону, не давая книге распухнуть до бесконечности. Ему же, по общему признанию, принадлежит и сама идея, общая постройка этого второго романа, вышедшего в 1935-м.

И вот тут вся тонкость профессии. Что это было --- спасение книги или её переделка чужими руками? Перкинс не дописывал за Вулфа ни строчки своей прозой. Но он решал, какая из вулфовских строк останется, а какая исчезнет; в каком порядке всё пойдёт; где книга начнётся и где кончится; а во втором романе подсказал и общий замысел. Он не писал текст --- он придавал ему форму. А форма и есть половина искусства.

4. «Мать моих книг»

Сам Вулф долго не находил для Перкинса достаточных слов. Второй роман он посвятил ему открыто, в самой книге, --- назвал редактора храбрым и честным человеком, который поддержал автора в пору горькой безнадёжности, и выразил надежду, что книга окажется его достойна. А в другой раз обронил, что Перкинс --- мать его книг. Сильнее не скажешь: не повитуха даже, а мать --- та, что выносила и родила.

И из этого же признания выросла беда. Потому что если редактор --- мать книг, то кто тогда отец? И чьи это книги вообще? Чем громче критики хвалили Вулфа, тем чаще шептали за спиной: а ведь это Перкинс из его хаоса сделал романы; сам-то он только лил слова, а форму придал другой. И Вулфа это начало грызть. Тот самый человек, которого он назвал матерью своих книг, превратился в живой укор его авторству: пока рядом Перкинс, Вулф будто не вполне настоящий писатель, а полуфабрикат, доведённый до ума чужой рукой.

Кончилось тем, что в 1936 году Вулф ушёл --- демонстративно порвал с издательством и с редактором, чтобы доказать миру и себе, что он писатель сам по себе, без матери за плечом. История эта вышла горькой вдвойне: Вулф умер всего два года спустя, совсем молодым, --- и Перкинс, от которого он ушёл, стал по его же воле распорядителем его литературного наследия. Тот, кого он гнал, остался хранить его книги после смерти.

5. Один жест, два имени

Перед нами один-единственный жест: редактор вырезал из рукописи лишнее и придал бесформенному форму. И у этого жеста сразу два имени, и оба правдивы. Назови его спасением --- не ошибёшься: без Перкинса книг Вулфа не было бы, это факт, а не фигура речи. Назови его присвоением --- тоже не ошибёшься: человек, не написавший ни строки, оказался совладельцем того, что подписано чужим именем, и автор это почувствовал как кражу самого себя. Это не два разных случая --- спасение в одном углу, кража в другом. Это одно и то же действие, увиденное с двух сторон.

Вот что отличает редактора от всех прежних посредников. Цензор резал чужой текст, но снаружи и против воли автора --- и потому был ясным врагом, с которым понятно как быть. Редактор режет тот же текст изнутри и по согласию автора, ради автора, любя автора, --- и потому он не враг. Он хуже, чем враг, для авторского самолюбия: он необходимый соучастник, без которого не вышло бы, и от этого никуда не деться. Врага можно прогнать и остаться собой. А прогонишь редактора --- и, может статься, не останется книги. Вулф попробовал прогнать --- и второй своей половины славы, прижизненной, уже не увидел.

6. Цена самого честного

Перкинс не крал. Он, единственный из всех наших посредников, сам считал, что должен остаться невидимым, что честь принадлежит писателю. Он не лез вперёд, не ставил своё имя на обложку, не претендовал на авторство. Он искренне служил чужому таланту, и служил так, что без него таланта мир бы не узнал. Если и есть среди посредников этой книги тот, кого труднее всего упрекнуть, --- это он. И всё же именно на нём виднее всего цена самого честного посредничества.

Потому что дело не в злом умысле --- злого умысла тут нет вовсе, даже тени. Дело в самом устройстве. Стоит одному человеку взяться придавать форму тому, что создал другой, --- и сделанное перестаёт принадлежать одному создателю, хочет того посредник или нет. Даже если посредник скромен и прячется в тень. Даже если автор сам, по доброй воле, отдал ему рукопись и просил помочь. Форма --- половина вещи; кто дал форму, тот совладелец, и никакая скромность этого не отменит.

7. Дорога дальше

Мы прошли посредника, который запускает руку внутрь самой вещи. Он не решает её судьбу снаружи, как издатель, и не судит её, как будет судить критик. Он её лепит. И в этом он часто спаситель: бесформенное делает книгой, гениальный хаос --- романом, который можно прочесть. Но мы увидели и цену: тот, кто придал форму, становится тайным совладельцем, и автор это чувствует --- иногда до того остро, что бежит от спасителя, лишь бы вернуть себе право называться единственным автором.

Редактор лепил книгу втайне, за плечом писателя, пряча своё участие. А есть посредник обратного склада: он чужой талант не правит исподтишка, а собирает и выводит на публику, под свет рампы, под гром аплодисментов, --- и его-то имя как раз не прячется, а светит на афише крупнее всех. Крупнее, бывает, чем имя того, кто вышел на сцену.