Глава 3.2. Спорят об одном

В прошлой главе двое были уверены, что договорились, а на деле разъехались в разные стороны, как два поезда с одного вокзала. Эта глава — про беду-зеркало, ровно такую же частую и, пожалуй, ещё более обидную: двое уверены, что насмерть разругались, а на самом деле согласны. Согласны! Спорят до хрипоты, до покрасневших ушей, до «я с этим человеком за один стол больше не сяду» — и спорят, если приглядеться, об одном и том же. Просто называют это одно разными словами и за разницей в словах не видят согласия по сути.

У этой напасти есть имя. Философы — публика, в подобных вещах дотошная до занудства, — выдали ей официальный диагноз: «спор о словах». Чисто словесное разногласие. Это когда двое берут одно и то же слово, набивают его каждый своим содержимым, как два человека набивают один чемодан, не глядя, что кладёт другой, — а потом самозабвенно лупятся за этот чемодан, приняв разницу в своих словарях за разницу в устройстве мироздания.

— Звучит как болезнь дураков, — фыркает Команданте. — Умные люди первым делом договорятся, что какое слово значит, и спокойно разойдутся.

Умные, говоришь. Сейчас расскажу тебе про двух умнейших голов столетия, на чьих работах стоит половина современной логики. Уж умнее некуда. Так вот они отгрохали такой спор о словах, что целые поколения студентов потом разбирали его по косточкам — и тоже не сразу замечали, что косточки бутафорские.

Двадцатый век, философия. Двое — Рудольф Карнап и Уиллард Ван Орман Куайн. Имена, может, тебе ничего и не говорят, но поверь на слово: в своём цехе это фигуры размером с гору. И вышел у них спор — знаменитый, эпохальный, многостраничный — о том, как вообще правильно рассуждать о существовании вещей. О материи настолько фундаментальной, что философы зовут её отдельным внушительным словом: «онтология».

Спорили долго. Спорили красиво. Спорили так, что студенты по обе стороны океана десятилетиями писали диссертации о том, как именно Куайн сокрушил Карнапа в чём-то глубоком, тонком и судьбоносном.

А теперь — самое смешное, ради чего я и затеял. Если засучить рукава и разобраться, по существу-то они были согласны. Оба считали, что вопрос «существует ли нечто» решается одним и тем же манером: бери лучшую научную теорию, какая у человечества на данный момент имеется, смотри, существование чего она для своей работы предполагает, — вот тебе и весь ответ. Точка. По механике — никакого спора. Полное согласие двух гор.

Расходились они в одном-единственном, малюсеньком пункте: достойно ли это занятие гордого имени «онтология». Карнап морщился: слово скверное, тащит за собой обоз старого метафизического тумана, не трогайте его, ну его. Куайн пожимал плечами: да слово как слово, нормальное, чего вы. И всё. Весь спор. Не о том, как сколочен мир, — а о том, какую бирку привесить на полку, где этот мир лежит.

— Постой-постой. Ты мне сейчас говоришь, что поколения умнейших людей всерьёз, с диссертациями, разбирали спор о бирке?

Говорю. И добавлю, что хуже: добрая часть этих людей так и не разглядела, что бирка — это бирка. Они уносили под мышкой твёрдое убеждение, что Куайн опроверг Карнапа по существу, в самой сердцевине. Слово приняли за мысль. Этикетку — за содержимое банки.

Скажешь — частный случай, философы вообще народ на отшибе, у них кофе остыл триста лет назад. Ладно. Отойдём те самые триста с лишним лет назад — к колыбели науки, той самой, которой мы потом доверим лечить себя и строить себе мосты.

Семнадцатый век. Роберт Бойль — да-да, тот самый, чьё имя ты проходил в школе рядом со словом «газы», — собирает воздушный насос и азартно мучает пустоту: откачивает воздух, смотрит, что бывает. А навстречу ему встаёт философ Томас Гоббс и упирается: спорит, что эти твои опыты вообще доказывают — да и доказывают ли хоть что-нибудь. Со стороны — лобовое столкновение двух упрямых лбов. Но приглядись — и добрая половина их вражды окажется враждой о словах. Что считать «опытом». Что имеет право называться «фактом». Что вообще значит глагол «доказать». Они не столько расходились в том, как устроен мир, сколько не могли поделить, как называть то, чем сами заняты. И — вот тебе размер ставки — из этой драки за слова отчасти и родился на свет современный научный метод. Спор о бирках оказался такого калибра, что переписал сам способ, которым человечество с тех пор добывает знание. Иногда, выходит, бирка решает.

— Ладно, ладно, ты меня закопал в историю. Дай что-нибудь, что я мог бы потрогать. Из жизни.

Изволь, держи из жизни. Ты приходишь к одному приятелю, и он тебе чеканит: «свобода — это когда никто не лезет в твои дела». Идёшь к другому, а тот: «да нет же, свобода — это когда у тебя реально есть возможность что-то сделать, а не голое право подыхать под забором без помех». И вот вы трое заводитесь, и спорите весь вечер, и расходитесь, затаив друг на друга. А спорили вы — не о свободе. Вы делили, какому из двух честных, разумных, давно описанных понятий достанется в собственность это красивое слово из семи букв. Оба понятия существуют. Оба имеют право на жизнь. У них просто несчастливо, как у двух разных людей в паспортном столе, совпало имя.

Или совсем уж близко к телу. Двое рубятся, «культура» это или «не культура» — про какую-нибудь песню, фильм, манеру одеваться или ругаться. Один зашил в слово «культура» — образованность, филармонию, не ставить локти на стол. Другой зашил туда же — «всё, чем реально дышит и живёт народ», включая локти. Это два честных, полнокровных, разных смысла. И спор между ними нерешаем в принципе — не оттого, что вопрос дьявольски труден, а оттого, что вопроса нет. Есть двое, тянущих одно бедное слово каждый в свою сторону, пока оно не затрещит.

И вот тут до ужаса легко скатиться в уютный, гладкий вывод: мол, раздайте всем определения на входе — и споры рассосутся сами. Не рассосутся. И вот почему всё глубже, чем кажется.

Слова, из-за которых люди в кровь разбивают костяшки, — это ведь обычно не «табуретка» и не «воздушный насос». О табуретке столковаться — минутное дело. Копья ломаются о другие слова: «свобода», «справедливость», «любовь», «искусство», «уважение», «предательство». Большие слова. А под каждым таким большим словом у живого человека лежит не аккуратная словарная статья — под ним лежит целая прожитая жизнь. Когда двое сшибаются о «справедливость», каждый защищает не дефиницию из энциклопедии. Каждый защищает всё, что у него с этим словом срослось намертво: свои обиды, свою правоту, своих стариков, свой не оплаченный кем-то счёт. Вот почему спор о словах так дьявольски легко принять за спор по существу — он и ощущается как наиглавнейший, наисущественнейший спор на свете. На кону ведь не бирка. На кону всё, чем человек дорожит.

— То есть твой хвалёный совет «договоритесь о терминах» — пустышка?

Не пустышка. Просто маленькая. Он честно гасит глупую половину ссоры — ту, где вы и так, оказывается, об одном. Уже немало: полвойны долой. Но остаётся вторая половина, и она-то настоящая: почему ты вложил в это слово именно вот это, а не то, что вложил он. Откуда у тебя такая «справедливость», а у него — другая. Вот где, за поваленной биркой, начинается единственный разговор, ради которого стоило открывать рот. Беда в том, что до него почти никто не доползает: все силы, весь пар, весь вечер уходят на драку у вывески.

— Знаешь, а ведь мы с тобой прямо сейчас ходим по тонкому льду.

По какому?

— Мы всю главу, ты заметил, гоняем туда-сюда слово «понимание». Туда-сюда, как мячик. А ты уверен, что мы с тобой набили этот чемодан одинаково? Что твоё «понимание» и моё — это не два разных понятия с одной несчастливой биркой?

…Нет. Не уверен. Вот честно — не уверен.

— И славно, что не уверен. Запиши себе домашнее задание на всю оставшуюся книгу: следи за большими словами. Под каждым гладким, привычным, тысячу раз сказанным большим словом может тихо сидеть второй человек — и слышать совсем, совсем не то, что ты ему сказал.