I. Переписчик

ГЛАВА I

Переписчик {#переписчик .chapter-title}

1. Книга, под которой спрятана другая книга

Возьмём в руки старый молитвенник. Греческие буквы, церковные песнопения, ничего особенного --- одна из тысяч богослужебных книг, каких много дошло до нас из глубины веков. Но если посветить на его страницы особым светом, под молитвами проступит другой текст. Бледный, идущий поперёк, перебитый, словно кто-то писал не на чистом листе, а поверх уже исписанного, стерев прежнее. И этот нижний, стёртый текст --- чертежи и доказательства Архимеда, величайшего математика древности. Часть из них не сохранилась больше нигде на свете. Только здесь, под молитвами, едва различимая тень.

С этой книги, спрятанной под другой книгой, мы и начнём. Потому что в ней --- вся наша тема, сжатая в один предмет, который можно подержать в руках. Кто-то однажды решил, что одно стоит сохранить, а другое можно стереть. И мы до сих пор живём с последствиями того решения, даже не зная имени того, кто его принял.

Тут стоит задержаться на двух словах, потому что с ними мы пройдём всю книгу. Под молитвой лежит математика --- одно письмо легло поверх другого, и нижнее ушло под спуд: вот что мы будем называть слоем. А положил его сюда не случай и не время --- чья-то рука: кто-то держал нож и пемзу, кто-то --- перо, и от того, как легла эта рука, зависело, увидим мы Архимеда или нет. Слой и рука. Дальше с каждой эпохой мы будем делать ровно то, что особый свет делает с этим молитвенником: высвечивать нижнее письмо и доискиваться, чья рука положила верхнее. Это и есть наш способ читать.

2. Человек с ножом и кистью

Восстановим, что произошло, потому что история стоит того, чтобы рассказать её по порядку.

В III веке до нашей эры в греческих Сиракузах жил Архимед --- математик, физик, инженер, человек, опередивший своё время на много столетий. Он записал свои открытия, и они переписывались от руки из поколения в поколение, как переписывалось тогда всё. Около X века нашей эры безымянный писец в Константинополе скопировал трактаты Архимеда на пергамент и собрал из них книгу. Этот писец сохранил Архимеда. Его рука работала на сбережение --- без неё и стирать было бы нечего.

Чтобы понять цену такой руки, надо представить, что такое переписчик в те века. Книги не печатались --- они переписывались, лист за листом, в монастырских мастерских, при дневном свете, потому что свеча у пергамента опасна. Один человек, согнувшись над страницей, по букве переносил чужую мысль в новую копию --- и от его внимания, усталости, выбора зависело, доживёт ли мысль до завтра. Каждая копия была развилкой: перепишут --- будет жить, не перепишут --- сгинет. Переписчик и был первым в нашей долгой череде: тем, через чьи руки проходит чужое сделанное.

А спустя примерно три века другая рука сделала обратное. Монаху понадобился пергамент --- материал дорогой, выделанный из шкур, на вес золота. Старая книга с непонятными чертежами на греческом лежала без дела; кому нужна языческая математика, когда нужны молитвы? И монах сделал то, что делали тогда сплошь и рядом: соскрёб текст Архимеда слабой кислотой и пемзой, разрезал листы, повернул их на девяносто градусов, сложил вдвое --- и записал поверх церковные молитвы. Был трактат --- стал молитвенник. Учёные зовут такую перелицованную рукопись палимпсестом: новое письмо поверх соскобленного старого.

Вот первая пара рук нашей книги. Не злодейская --- хозяйственная. Монах не воевал с наукой и, скорее всего, понятия не имел, что стирает. Ему нужен был чистый пергамент под святое дело, а под рукой оказался старый исписанный лист. Он не уничтожал Архимеда нарочно --- он просто выбрал, чему быть на этих страницах. И выбрал молитву.

3. Тот же мир, что стёр, --- сберёг

Здесь надо остановиться и сказать важное, иначе вся глава соскользнёт в дешёвую басню.

Соблазнительно рассказать это так: тёмные церковники стёрли светоч разума, мракобесие задушило науку. Красиво и неправда. Потому что тот, кто соскрёб Архимеда, и тот, кто за три века до него Архимеда переписал и тем сохранил, --- люди одного и того же монашеского мира. Та же традиция, те же стены, те же руки в рясах. Это монастыри переписывали и берегли античность век за веком; не будь их --- Архимеда не дошло бы вовсе, и стирать в XIII веке было бы нечего. Один монах спас, другой стёр. И оба были по-своему правы в своих обстоятельствах: первому ценен был чертёж, второму --- молитва и кусок дорогого пергамента.

Не злодей против гения, стало быть. А просто разные руки в разные годы, решавшие по-своему, что важнее. В этом и есть устройство, которое мы будем разглядывать всю книгу: посредник, через чьи руки проходит чужое сделанное, редко бывает злодеем. Чаще он человек своих обстоятельств, делающий понятный, оправданный для него выбор. А созданное --- живёт или гибнет в зависимости от этого выбора, и спросить уже не с кого.

4. Та же рука, ближе к нам

Можно подумать, что всё это --- дела давно минувших веков, когда книги были редки, а пергамент дорог. Что с изобретением печати, с дешёвой бумагой, с тысячами копий рука переписчика разжалась и текст стало не извести. Это тоже приманка. Рука никуда не делась --- просто стала незаметнее. Вот случай поближе, всего двести лет назад, и без всякого монастыря.

В 1835 году в Лондоне жил небогатый шотландец Томас Карлейль, и он только что закончил первый том труда, на который положил годы и с которым связывал всю надежду на имя, --- историю Французской революции. Чистовик был единственным; черновики Карлейль, по своему обыкновению, уничтожил. Рукопись он дал прочесть другу, философу Джону Стюарту Миллю --- и совершил ошибку, от которой с тех пор предостерегают всех начинающих авторов: отдал единственный экземпляр. Однажды вечером Милль явился к нему на порог, по выражению Карлейля, «сама картина отчаяния». Рукопись погибла: она лежала в чужом доме, и служанка, не умевшая читать, приняла исписанные листы за мусор и пустила на растопку камина.

Вот та же рука, что у монаха, только в христианнейшем XIX веке, в просвещённом Лондоне. Служанке содержание было так же безразлично, как монаху, --- для неё это была бумага, годная разжечь огонь. Не цензор сжёг труд Карлейля, не враг --- просто рука, которой было всё равно, что написано. Карлейлю, в отличие от Архимеда, повезло: было кому переписать. Он сел и за месяцы восстановил том по памяти; книга вышла и принесла ему имя. Но повезло человеку --- не правилу. У Архимеда второго раза не было.

5. Воровство наоборот

Молитвенник пережил века, пожары, разграбление города крестоносцами. В начале XX века учёный по фамилии Хайберг разглядел под молитвами Архимеда и ахнул, сфотографировал страницы, прочёл сколько смог. А потом рукопись пропала почти на век, и за эти годы с ней случилось вот что. Уже в новое время, в 1930-е годы, тогдашний владелец, чтобы набить рукописи цену, заказал поверх нескольких страниц поддельные «древние» картинки --- золочёные миниатюры, якобы средневековые, с ликами евангелистов. Подделку выдало время: краска содержала синтетический пигмент, какого до конца 1930-х не существовало, а сами картинки оказались точными копиями из книги об иллюминированных рукописях, изданной незадолго до того. То есть поверх стёртой математики и поверх настоящих молитв легла ещё и фальшивка ради денег.

Внизу этой лесенки --- гений. Поверх него --- вера, стёршая гения не по злобе, а по нужде. Поверх веры --- нажива, подделавшая старину ради цены. От слоя к слою мотив мельчает: было знание, стала молитва, стали деньги. И ни на одном слое нет злодея в маске --- есть писец, есть монах, есть барышник, и каждый делал своё понятное дело. А в сумме сделанное гением оказалось погребено под тремя чужими расчётами, и докопаться до него смогли лишь через семьсот лет, особым светом, по бледной тени.

6. Палимпсест на рёбрах

То, с чего мы начали, не осталось в X веке. Самый поразительный случай произошёл на нашей памяти --- и в самом буквальном виде, какой можно вообразить.

Послевоенный Советский Союз, конец 1940-х --- начало 1960-х. Государство держит всю звукозапись и решает, какой музыке звучать, а какой нет; западный джаз и рок-н-ролл под запретом, многие свои певцы --- тоже. А молодёжи хочется этой музыки до зарезу, и заграничная пластинка, привезённая моряком, стоит как месячная зарплата. И тогда умельцы находят материал, на котором можно нарезать копию задёшево. Материал лежит грудами в больницах: отработанная рентгеновская плёнка, которую медики обязаны списывать. На ней --- чьи-то снимки. Грудная клетка, череп, перелом. Кустарным резаком из плёнки вырезают круг, прожигают сигаретой дырку в центре --- и нарезают на ней запретную музыку. Получается пластинка, сквозь которую просвечивает чужое ребро. В народе их так и звали --- «на рёбрах», «на костях». Дело прозвали рентгениздатом, по образцу самиздата; пластинки расходились миллионами, а за них давали срок.

Вот он, тот же палимпсест, только без всякой метафоры: снимок чужих костей внизу, Элвис или Битлз сверху. Но рука здесь делает обратное тому, что сделал монах. Монах стёр знание ради молитвы; эти прячут запретную песню в больничный отброс, чтобы она дожила до завтра. Не уничтожение, а спасение в обход --- рука работает на сбережение, как тот первый писец в Константинополе.

И это была не пара диковин, а массовое, народное дело, целая подпольная индустрия --- тысячи безымянных рук по всей стране, и каждая сама решала, что стоит спасти. Началось всё, по свидетельствам собирателей, в Ленинграде: портовый город, куда легче доходили пластинки из-за рубежа, --- оттуда разошлось по Москве и дальше. Запретили --- переписали. Стёрли из эфира --- нарезали на чьей-то грудной клетке. Когда официальный канал закрыт, люди ищут любой другой, даже такой.

7. Пластинка в земле

Был среди ленинградцев и человек, для которого эта музыка стала верой в самом прямом смысле. Коля Васин, главный в стране поклонник «Битлз», ещё в 1960-е превратил свою квартиру в музей: пластинки, фотографии, самодельные альбомы в честь любимой четвёрки. В своём кругу его звали единственным в стране, кто переписывался с самим Джоном Ленноном. По преданию, хранилась у него и пластинка с автографом Леннона.

И вот что он с ней сделал в страшную минуту. Когда арестовали человека, пытавшегося собрать рок-музыкантов в клуб, Коля в ужасе схватил эту пластинку, убежал в лесок у дома и закопал в землю --- до лучших времён. Монах прятал чужой текст по равнодушию, ленинградский умелец резал музыку на чужих костях по нужде, а этот человек зарыл свою святыню в землю из чистой любви и страха за неё. Выбор один и тот же: укрыть, чтобы дорогое пережило недобрый час.

Лучших времён он дождался --- и всю оставшуюся жизнь делал то, к чему был рождён: берёг и передавал. Собирал, рассказывал, носился с мечтой построить в городе храм памяти Джона Леннона. Храм так и не построили; огромная его коллекция, дело всей жизни, держалась, в сущности, на нём одном.

8. Дорога дальше

С этого мы начали не случайно. Палимпсест --- это наша книга в одном предмете: сделанное человеком проходит через чужие руки, и руки эти кладут поверх него свои слои, пока самого сделанного уже почти не видно. Чаще всего без злого умысла. Почти всегда --- необратимо, не докопаешься.

Но во всех этих руках было общее: они стирали не глядя. Монаху, служанке, переписчику было безразлично содержание --- носитель понадобился для другого. Дальше будет иначе. Дальше явится рука, которая стирает не по нужде и не по равнодушию, а нарочно, --- рука, которой как раз важно, что написано на листе. Рука, у которой есть список.

К ней мы и пойдём.